ВАШИ СТАТЬИ · 407
Вы присылаете, мы - публикуем!





 /  22 декабря 2006 года  /  Литература  /  Светлана Кабанова

Особенности психологизма в романе М. Пруста "По направлению Свану"

Марсель Пруст (1871–1922) известен в истории французской литературы как родоначальник современной психологической прозы. Его произведения интересны именно тем, что он представляет картину психологической жизни человека, одна из которых вырисовывается в одном из гениальных литературных опытов XX века – в романе Пруста "В поисках утраченного времени".


Замысел и неторопливое воплощение в жизнь художественной саги Пруста относятся к годам, последовавшим за смертью его матери в 1905 году. Тогда здоровье писателя ухудшилось – не в последнюю очередь из–за прискорбных привычек: ночами он бодрствовал, спал днем, принимал множество лекарств и постоянно жаловался на усталость, хотя продолжал непрерывно работать над романом. Немногие друзья, которых он принимал, считали его ипохондриком. Он превратился в законченного пессимиста: ему казались фальшивыми все чувства, и особенно любовь, которая неизбежно приносит разочарование, поскольку любящий идеализирует любимое существо и не способен к трезвой оценке.

Это было тяжелое время для писателя: Пруст сменил несколько квартир в Париже. Он жил в своей легендарной комнате с пробковыми стенами, наглухо закрытой для внешних запахов и шума. Время от времени он посещал нормандский городок Кабур (названный в романе Бальбеком) или шел полюбоваться скульптурами и архитектурой какой–нибудь старой церкви. Когда в 1912–1913 годах была завершена первая часть его огромного прозаического шедевра, он не нашел для него издателя. Даже лучшие критики, озадаченные длинными предложениями и усложненным поэтическим стилем, не сумели принять новый взгляд на мир, требовавший новых выразительных средств. В 1913 году Прусту удалось опубликовать первую часть – роман "По направлению к Свану". Однако вышедшая в первой редакции в 1913 году книга осталась практически незамеченной. Глубокое потрясение, испытанное Прустом в личной жизни в 1914 году (гибель в результате несчастного случая его секретаря Альфреда Агостинелли), а также задержка издания в связи с войной привели к существенному изменению плана романа. Первоначально предполагавшийся объем "Поисков" увеличился вдвое.

Когда в 1918 году появилась вторая часть "Под сенью девушек в цвету", настроения публики переменились. Пруст получил престижную Гонкуровскую премию, которая способствовала последующему успеху его книг. Он покончил с затворничеством, стал принимать немногих восторженных поклонников, нашел время для публикации нескольких небольших эссе, продолжая работать над разрастающимся романом. Третья часть "У Германтов" оказалась настолько длинной, что была издана двумя выпусками, первый вышел в 1920 году. Критики встретили роман благосклонно, однако отметили несовершенство архитектоники. Раздраженный автор дал понять, что в законченном виде пятнадцатитомный роман представит столь же выверенную конструкцию, как готический собор. В 1921 году второй том "У Германтов" появился одновременно с книгой, где Пруст предпринял необычайно смелую попытку фронтальной атаки на общественные предрассудки — два тома под названием "Содом и Гоморра", опубликованные в 1921 и 1922 годах, составляют четвертую и пятую части романа.

Хотя наследие Пруста не ограничивается циклом романов "В поисках утраченного времени", рядом с ними все другие его произведения выглядят как черновики и подготовительные материалы для основного труда. От статьи к статье, от письма к письму искал и находил он предмет изображения — свою жизнь и жизнь своих знакомых, метод — психологический реализм, стиль — гибкий и послушный, пригодный для воплощения любой, даже самой неуловимой мысли и любого, даже самого смутного чувства. Совершенно естественно сложилась форма повествования от первого лица, естественно пришло на ум имя главного героя — Марсель, — такое же, как и у автора.

Цикл романов "В поисках утраченного времени", наверное, можно назвать главным произведением французского писателя. Цикл состоит из семи романов. Все семь книг объединены образом рассказчика Марселя, пробуждающегося среди ночи и предающегося воспоминаниям о прожитой жизни: о детстве, о своих родителях и знакомых, о любимых и светских друзьях, о путешествиях и светской жизни.

"По направлению к Свану" (1913) – первый роман цикла. Образ героя — Свана — дробится на множество составляющих. Так, Сван, умный и утонченный посетитель аристократических салонов, каким он предстает на первых страницах романа в детском восприятии Марселя, и Сван — любовник Одетты, а затем увиденный уже глазами повзрослевшего Марселя, Сван, — благополучный семьянин, заискивающий перед ничтожными гостями своей супруги, и, наконец, Сван – неизлечимо больной, умирающий человек, — все это как бы разные люди. Такое построение образа отражало мысль Пруста о субъективности наших представлений о личности другого, о принципиальной непостижимости его сущности. Человек осмысливает не объективный мир, но лишь свое субъективное представление о нем. Такой подход к внутреннему миру романа отражает одну из основных особенностей психологизма самого произведения.

Следует отметить, что произведение Пруста с трудом поддается жанровой классификации: хотя оно прочно связано с романической традицией, это не совсем роман, не мемуары, несмотря на углубленную автобиографичность. Метод, использованный для его создания, не только реалистический, хотя реализм и составляет здесь ядро. Он вобрал в себя свойства и принципы самых различных течений: таких приближенных во времени, как символизм и импрессионизм, и таких отдаленных, как романтизм и классицизм. Интрига в "Поисках" практически отсутствует: вместо нее функцию цементирующего вещества этой огромной конструкции, которую автор любил сравнивать с готическим собором, выполняют ощущения, приводящие в действие механизм непроизвольной памяти и связующие прошлое с настоящим. Благодаря идентичным ощущениям, сплавляющим воедино различные моменты жизни рассказчика, и еще чаще благодаря искусству психологического анализа прошлое избегает забвения и обретает спасение от смерти в искусстве.

В "Поисках" можно выделить три больших цикла — цикл Свана, цикл Германтов и цикл Альбертины, сквозь которые прослеживается эволюция Марселя и других персонажей. Порой сложное переплетение судеб создает впечатление неуправляемого хаотического повествования, а рассмотрение одних и тех же персонажей в различных обстоятельствах и под различными углами зрения приводит как бы к расщеплению характеров на ряд изолированных, противоречащих друг другу ликов. Расщепление это производится в восприятии разных персонажей и во времени, наиболее последовательно осуществляется по отношению к людям искусства. Например, рассказчик с удивлением обнаруживает, что пошловатая личность, время от времени попадающаяся ему в одном из буржуазных салонов, и знаменитый, восхищающий его своими пейзажами художник — одно и то же лицо, что великая актриса в жизни оказывается эгоисткой, а гениальный писатель — вульгарным честолюбцем. Зато Пруст настаивает на творческой целостности людей искусства. Согласно его теории, любой художник дарит миру одну единственную индивидуальную и "неизменную" красоту и всегда является автором одного единственного произведения, как бы велика ни была в количественном отношении его творческая продуктивность, потому что и красота, и произведение живут в единстве стиля, который у истинного творца всегда тождествен самому себе и служит наиболее достоверным признаком гения и призвания. Поиском своей собственной красоты, поиском своего призвания, по существу, является "поиск утраченного времени". "В поисках утраченного времени" — это не только художественное произведение, это одновременно и эстетический трактат, который заканчивается мыслью героя о необходимости написать книгу о своей жизни.

Несмотря на то, что в романе Пруста своеобразно воссоздается его собственная жизнь с самого детства, однако его произведение ни мемуарами и ни автобиографическим романом назвать нельзя. Подлинный герой прустовского романа — глубинное "я". Основной сюжет книги — жизнь внутреннего "я", изображение внутренней жизни человека как "потока сознания".

Важной особенность психологизма произведения является как раз то, что в нем закладывалась основа нового типа романа – романа "потока сознания". Архитектоника1 "романа–потока", воссоздающего воспоминания главного героя Марселя о детстве в Комбре, о родителях, о знакомых и светских приятелях, свидетельствует о том, что Пруст запечатлевает текучесть жизни и мысли. Для автора "длительность" психической деятельности человека – это способ воскрешения прошлого, когда реконструируемые сознанием прошедшие события зачастую приобретают большее значение, чем ежеминутное настоящее, несомненно, воздействуя на него. Пруст открывает, что сочетание ощущения (вкусового, тактильного, сенсорного), которое хранит подсознание на чувственном уровне, и воспоминания, дают объемность времени.

Жизнь в Комбре для Марселя начинается с звучащих имен: господин Сван, Германты, Одетта, Альбертина, дочь Свана Жильберта и так далее. Затем имена начинают совмещаться с персонами, которые теряют свое обаяние при более близком знакомстве. Первичные периоды очарования людьми и словами сменяются затем у героя разочарованием, потому что детальное знание, возникающее при приближении к человеку, лишает воспринимающего иллюзий. Столь же последовательно, вслед за Стендалем и Флобером, писатель отстаивает представление об относительности чувств. Автор говорит, что человек влюбляется не в определенное лицо и не в момент встречи, а в свое представление о нем, которое уже существует в его сознании. Для влюбленного важнее и существеннее не сама любовь к женщине, а ее предвкушение и ожидание, потому что любовь живет в душе до реального свидания, что неизбежно приводит к искажению личностного восприятия.

Пруст последовательно доказывает, что бессознательное воскрешение прошлого происходит не от интеллектуального импульса, оно не зависит от желания или не желания человека в отдельный момент бытия. Именно поэтому воспоминания героя выстраиваются перед читателем не в хронологическом или логическом порядке, а достаточно хаотично. Мимолетные образы прошедшего визуализируются через ощущение, которое может неожиданно повториться в настоящем и которое разматывает цепь воспоминаний.

Авторская направленность на воспроизведение впечатления приводит к тонкой деталировке, импрессионистичности письма. В то же время прустовские образы сохраняют логическую основу, писатель не стремится полностью имитировать подсознание. В первую очередь, автор визуализирует для читателя не развитие характера, а разные состояния одного и того же человека в различные моменты течения жизни. Закладывая основы нового типа романного повествования –романа "потока сознания", Пруст во многом продолжает традицию аналитического психологического романа Стендаля и Флобера.

"В поисках утраченного времени" — это, возможно, величайший роман двадцатого века; это размышления о природе времени, памяти, смысле человеческого существования. Вся картина, развернутая в "В поисках утраченного времени", связана с развитием Марселя, дана через его восприятие. И это восприятие непрерывно изменяется с течением лет. "Постепенно, — пишет Пруст, — действительность заставляла мою мечту сдавать одну позицию за другой". И действительность романа становится все серее и будничное. Происходит своеобразный процесс "деромантизации мира". История жизни Пруста, рассказанная в романе, превращается в историю разочарования.

Таким образом, весьма характерно, что название романа "В поисках утраченного времени" приобретает двусмысленный оттенок. Это одновременно и потерянное время, ибо Пруст–пессимист считает бесплодно потерянной всю свою прожитую жизнь и утраченное уже время, которое Пруст–апологет пытается еще раз искусственно воскресить в воспоминаниях.

Психологизм Пруста основан как раз на воспоминаниях, размышлениях о природе времени и памяти. Однако при этом писатель не желает, прибегая к помощи памяти как поставщика материала, реконструировать былую реальность, но, напротив, он желает, используя все вообразимые средства – наблюдения над настоящим, размышления, психологические выкладки, – смочь воссоздать собственно воспоминания. Итак, не вещи, которые вспоминаются, но воспоминания о вещах – главная тема Пруста. Впервые память из поставщика материала, с помощью которого описывается другая вещь, сама становится вещью, которая описывается. Поэтому автор обычно не добавляет к вспоминаемому того, чего ему не хватает, он оставляет воспоминание таким, как оно есть, объективно неполным, – и тогда и возникают в призрачном отдалении изувеченные временем несчастные калеки.

Как отмечает X. Ортега–и–Гассет в своей работе "Время, расстояние и форма в искусстве Пруста", "У Пруста есть поразительные страницы, на них говорится о трех деревьях, что растут на склоне, – за ними, помнится, было что–то очень важное, да забылось что, выветрилось из памяти. Автор напрасно силится вспомнить и воссоединить уцелевший обрывок пейзажа с тем, что уже не существует: только трем деревьям удалось пережить крушение памяти".

В своем произведении Пруст сам предстает исследователем утраченного времени как такового. Он наотрез отказывается навязывать прошлому схему настоящего, практикуя строгое невмешательство, решительно уклоняясь от какого–либо конструирования. Вот что пишет по этому поводу X. Ортега–и–Гассет: "Из ночной глубины души отделяется, воспаряя, воспоминание, и это похоже на то, как в ночи над горизонтом загорается созвездие. Пруст удерживает желание восстановить воспоминание и ограничивается описанием того, что сохранилось в памяти. Вместо того чтобы реставрировать утраченное время, он довольствуется созерцанием его обломков. Поэтому можно сказать, что жанр memoires у Пруста обретает достоинство чистого метода".

Психологизм Пруста находит разнообразные формы выражения: роман абсолютно невозможно представить без многословия и растянутых описаний. Однако это тот случай, когда растянутость и многословие перестают быть недостатками, превращаясь в два могучих источника вдохновения, в авторских муз. Конечно, может создаться впечатление, что Пруст слишком увлекается деталями: десятки страниц он посвящает какой–нибудь встрече у моря с группой девушек, причем ничего внешне примечательного в этой встрече нет, какой–нибудь прогулке; ему ничего не стоит столь же расточительно описать колокольню Сент–Илер, вечер у моря, вокзал, сад, скалы, лепестки липового настоя. Прусту не обойтись без растянутости и многословия уже по тому простому соображению, что он ближе обычного подходит к предметам. Ведь Пруст был тем, кто установил между нами и вещами новое расстояние.

Острота и сила впечатлительности у Пруста необычайны. Он сам говорит о своих нервах, что они "не только не задерживают на пути к сознанию, а напротив легко допускают к нему во всей отчетливости постоянные мучительные, изнурительные жалобы самомалейших элементов нашего "я". Несомненно, такая острота граничит с явной болезненностью и, действительно, находит свое объяснение в том, что Марсель Пруст страдал жесточайшими припадками нервной астмы, так что последние десять лет своей жизни почти не выходил из комнаты, обитой пробкой. У писателя с меньшей одаренностью такая впечатлительность могла бы легко выродиться в скрупулезную и ненужную мелочность, он не сумел бы овладеть материалом. Пруста спасает эта гениальная одаренность и культурность; благодаря своему чудесному дару он господствует над материалом, побеждает его, писатель не растворяется в нем, а растворяет его в себе; поэтому–то, что у другого явилось бы источником непоправимых недостатков, ошибок и погрешностей, у Пруста становится большим и безусловным художественным достижением.

Мир у Пруста не дробится, не расщепляется на разрозненную сумму мельчайших явлений – он един в своей первооснове, в своем первоначальном естестве. Марсель Пруст – реалист в искусстве: несравненное художественное чутье прочно держит его на земле, у земных вещей, около человека. Пруст прекрасно чувствует прелесть этого земного, благородно воспринимает и передает его другим. Оттого так упоительна его эпопея. Пруст еще и еще раз подтверждает, что сила гения часто спасает человека от распада и гибели.

Пруста часто называют "мастером припоминания", "психологом памяти". И действительно, в анализе припоминания Пруст не знает себе равных. В прошлом хранятся наиболее непосредственные картины мира, особенно в нашем детстве и в юности. Восстанавливая в своей памяти это прошлое, мы возвращаем себе в позднейшем возрасте редкие и восхитительные дары жизни – самые могучие, самые яркие впечатления. И надо удивляться тому упорству, мастерству, с каким Марсель Пруст извлекает из темной кладовой прошлого то, что, казалось бы, давным–давно и безвозвратно там погребено для нас. По этой причине писатель ценит такие моменты, как пробуждение ото сна, первые встречи и знакомства с людьми, когда контролирующая сила рассудка не успевает еще наложить своего отпечатка на непосредственные восприятия.

Это умение воспроизводить первоначальные впечатления и спасает болезненную натуру художника. Пруст неоднократно признается, что его терзали шкафы с книгами, зеркало, потолок, слишком резкий свет – они являлись как бы принадлежностью, продолжением, частью органов художника. Пытаясь избавиться от этих беспокойных, утомительных, острых впечатлений, Пруст стремится воссоздать наивно–реалистическое представление о мире; это и есть, по его мнению, поэтическое отношение к окружающей нас действительности. И это ему удается. Сквозь сложный, болезненно утонченный, противоречивый и хаотический внутренний мир художника просвечивает другой – целостный, единый, простой, сочный мир вещей и людей.

Однажды Пруст писал: "Я всегда старался, глядя на море, устранить из поля моего зрения не только купающихся на переднем плане людей, но и яхты с их ярко белыми парусами, похожие издали на белые курортные костюмы, и вообще все, мешавшее мне верить, что передо мною – те самые вековечные волны, которые катились здесь друг за другом, полные таинственной жизни, еще до появления человеческого рода".

Таким образом, Пруст как художник устраняет из поля своего зрения все, что заслоняет мир в его непосредственном, стихийном виде. Поэтому сложность, утонченность, крайняя впечатлительность Пруста не путает читателя, не отрывает от реальности, наоборот, читатель все время чувствует под собою твердую, прочную почву, и магия прустовской мечты не уносит его "в царство безгрешных духов". В итоге его произведения реалистичны и жизнерадостны. Пруст любит материю, плоть мира.

Марсель Пруст – глубокий психолог. Некоторые современные литературные критики сравнивают его с Достоевским. Пруст сам говорит о радости извлекать из себя и выводить на свет что–то скрытое в сумраке души, свойственной ему. Произведения Пруста едва ли можно назвать романами, скорее – это психологические мемуары, но с планом, внимательно обдуманным и последовательно проведенным. Аналитический дар писателя изумителен. Ему удается вскрывать самые сложные, запутанные, еле уловимые движения человеческого духа. Психология припоминания, одиноких ожиданий ребенка ночью матери, анализ ревности, влюбленности, многообразия "я", вдохновения, привязанности, дружбы и т.д., отличаются у Пруста истинным проникновением и наглядной убедительностью. В частности в вещах Пруста читатель найдет драгоценный материал, относящийся к психологии творческого художественного процесса.

Как уже было упомянуто, психологизм Пруста во многом напоминает психологизм Достоевского. "Человеческое существо, – утверждает Пруст, – никогда не бывает похоже на прямую дорогу, но изумляет нас своими неожиданными и в то же время неизбежными для него изворотами, которых другие не замечают и по которым нам трудно бывает пробиваться". В этом утверждении – исходный пункт психологизма Марселя Пруста. Также, как и Достоевский, он полагает, что душевные состояния человека и его поведение неожиданны, противоречивы, причудливы, сложны; в них много таинственного, скрытого и бессознательного. Человеческие характеры –глухие проселочные дороги, непроходимая чаща, сплошь и рядом сумрачная и темная. В человеческом существе заключена не одна, а много личностей, и они ведут между собой неустанную борьбу. Возраст, новая обстановка, новая социальная среда в корне разрушают наше прежнее бренное "я", и оно сформировывается совсем по–новому. Нет ничего окончательного, застывшего, человеческая психика зыбка, подвергнута всяким превратностям. Но в отличие от Достоевского Пруст не терзает читателя. Сквозь сложнейшую психологическую ткань и здесь у него просвечивает нечто относительно устойчивое. Извилистые тропы в конце концов приводят у Пруста всегда к широкой, торной дороге. В его психологизме нет ничего преувеличенного, ничего противоестественного, Восстанавливая хотя и с огромным трудом мир первоначальных ощущений и впечатлений, писатель как бы преодолевает психологические надрывы, дисгармоничность, растерзанность и разрозненность душевных человеческих состояний.

Одним словом, смысл и основная цель психоанализа Пруста находится в неразрывном соответствии с этим его стремлением. Психологизм его произведений обусловлен его основным художественным методом.

С равным мастерством Марсель Пруст изображает и человеческие типы, характеры и социальную среду, которая его окружала. Блестяще очерчена Прустом тетя Леония, Франсуаза, Евлалия, Сван, кружок Вердюренов, Одетта, мадам де–Вильпаризи, Блох–отец, Блох–сын, Сен–Лу, Альбертина, мосье де–Шарлю. Творчество Пруста и в этой области вполне самостоятельно и своеобразно. Он не повторяет никого из прежних мастеров. Созданные им типы и образы людей вполне индивидуальны, новы и зарисованы Прустом тщательно, выпукло и тонко. Это тем более удивительно, что изображаемые писателем люди взяты в самом обыкновенном, сером быту. Пруст не ставит их в необычайные, острые, исключительные положения. Он – не экспериментатор, а наблюдатель. Его герои ничего не совершают, они прогуливаются, беседуют, отдыхают на курорте, находятся в обычном домашнем, семейном кругу, очень тесном и замкнутом. Пруст создает свои типы, пользуясь житейскими бытовыми мелочами. Он с явной неприязнью и с тонкой насмешкой относится к буржуазному укладу и к буржуазной интеллигенции. Достаточно вспомнить, с какой иронией изображен кружок Вердюренов, семья Блоха или буржуа на курорте. Пруста отталкивает от них плоскость и пошлость вкусов и суждений, тупая ограниченность, самодовольство и самоуверенность, грубость и чванливость, отсутствие настоящей культурности наряду с нагловатой претенциозностью, бестактность и бесцеремонность, безвкусица, неистребимая склонность к сплетням и ехидству, зависть и заскорузлое себялюбие. Все эти черты и свойства добрых, уравновешенных французских буржуа последних десятилетий Пруст показывает, нимало их не скрывая и не подкрашивая. С этой точки зрения его произведения — превосходный документ эпохи, и нет преувеличения в том, что его имя ставят рядом с Бальзаком, Толстым и Золя.

Психологический литературный метод Пруста, безусловно, выделяется и запоминается. Весьма интересен и его подход в трактовке любовных чувств и переживаний героев. Как писал в своей работе X. Ортега–и–Гассет: "Книга о любви Свана – пример психологического пуантилизма2. У Пруста любовь Свана ничем не напоминает любовь. И чего только в ней нет: огненных вспышек чувственности, темно–лилового тона ревности, бурого – скуки, серого – угасания жизненных сил. Единственное, чего нет, – это любви. Она возникает, как возникает на гобелене фигура, когда вдруг переплетутся несколько нитей, и не важно, что ни одна не имеет очертаний этой фигуры. Без Пруста осталась бы невоплощенной та литература, которую надлежит читать так, как рассматривают картины Манэ, — прищурив глаза".

Говоря о новом психологической методе писателя, стоит отметить, что Пруст приносит в литературу то, что можно назвать воздушной средой. Пейзаж и люди, внешний и внутренний мир – все пребывает в состоянии мерцающей неустойчивости. Мир у Пруста устроен так, чтобы его вдыхали, ибо все в нем воздушно. В его книгах никто ничего не делает, там ничего не происходит, нам является только череда состояний. Да и как может быть иначе – ведь для того, чтобы что–то делать, надо быть чем–то определенным. Действия животного осуществляются целенаправленно, его поведение можно изобразить в виде прямой линии, ломающейся тогда, когда она наталкивается на какое–то препятствие, и неизменно возрождающейся, свидетельствуя о наличии борющегося с препятствием субъекта. Эта ломаная линия, воплощающая в данном случае действия животного – человека или зверя, полна скрытого динамизма. Но прустовские персонажи живут, если можно так сказать, растительной жизнью. Ведь для растений жить – это пребывать и бездействовать. Погруженное в воздушную среду растение неспособно противостоять ей, его существование не приемлет никакой борьбы. Так же и персонажи Пруста: как растения они инертно покоряются своим атмосферным предназначениям. Биография каждого героя покоряется воле неких духовных тропических вихрей, поочередно взвивающихся над ними и обостряющих чувствительность. Все зависит от того, откуда рождается живительный порыв.

Одним словом, произведения Пруста таят в себе целые россыпи художественных сокровищ. Его эстетический мир прекрасен, глубок и благороден, его психоанализ приводит к подлинным и редким открытиям из жизни человеческого духа, характеристики изображаемых им людей метки и новы; он культурный и умный писатель, он много знает; его метафора всегда неожиданна и отличается выразительностью: словом, он крайне поучителен и содержателен.

Художественный метод Марселя Пруста – поиски за утраченными, первичными ощущениями, очищенными от рассудочной деятельности, – заслуживает полного внимания. Значение этого метода в художестве огромно, но требует известных ограничений; не при всех условиях и не всегда этот метод равноценен. Для писателя преклонных лет он имеет несравненно большую ценность, чем для писателя молодого, и для художников поднимающегося класса он требуется гораздо в меньшей степени, чем для художников классов обреченных историей и идущих ко дну.

В цикле романов "В поисках утраченного времени" усилием воспоминания (с особым вниманием к причудливым ассоциациям и явлениям непроизвольной памяти) автор воссоздает ушедшее время людей, тончайшие переливы чувств и настроений, вещный мир. Опыт Пруста изображение внутренней жизни человека как "потока сознания" имел большое значение для многих писателей 20 века.

Делая обобщающий акцент на особенностях психологизма в романе Пруста "По направлению к Свану", хочется подчеркнуть следующее. Изысканный и причудливый мир прустовской прозы воссоздает бесконечно увлекательное и удивительно разнообразное движение человека в глубины своей внутренней вселенной. От строчки к строчке Марсель Пруст перебирает отзвуки бесед, дуновения ароматов, осыпающиеся лепестки воспоминаний и терпеливо выстраивает на этой основе величественное здание главного произведения своей жизни, известного под названием "В поисках утраченного времени". В основу этого воздушного храма красоты и переменчивой гармонии лег роман "По направлению к Свану" – первый шаг в мир, где прошлое и настоящее образуют сложный узор, следы которого с тех пор можно отыскать у самых разных "архитекторов" мировой литературы.

1 Архитектоника (от греч. architektonike – строительное искусство). Гармоническое соединение частей, их соразмерность в едином целом.

2 Пуантилизм – 1.Течение в живописи конца 19–начала 20 в., характеризующееся манерой наложения чистых красок отдельными точечными мазками; неоимпрессионизм. 2. Живописная манера в виде мазок–точек.

Список литературы

  1. Андреев А.Г. Марсель Пруст. М., Высшая школа, 1968
  2. Бочаров С.Г. Пруст и "поток сознания" // Критический реализм XX века и модернизм. М., 1967
  3. Воронский А. Марсель Пруст: к вопросу о психологии художественного творчества.
  4. Моруа А. Марсель Пруст. Литературные портреты. М., 1970
  5. 0ртега–и–Гассет X. Время, расстояние и форма в искусстве Пруста. Перев. В.Г. Резник. — М., 1991
  6. Пруст М. По направлению к Свану. М., 1973
  7. Ревель Ж.–Ф. О Прусте. М., 1995
  8. Фундаментальная электронная библиотека / Зарубежная литература/ http://feb–web.ru/feb/litenc/encyclop/le9/le9–3441.htm
 Светлана Кабанова 71
Есть что сказать?   Выразите своё мнение к статье!
Написать мнение к статье.
Cообщение # 4804, написанное 05-12-2014 в 12:07 МСК, удалено.
 # 2948  ·  11-01-2014 в 09:27 МСК  ·  ip адрес записан  ·  наверх ↑  ·  написать мнение

Превосходная статья! С чувством вкуса и достоинства. Спасибо.



Читайте также:

  • Горе от ума, или Почему мы тупеем
    Россия – в прошлом самая читающая нация в мире – падает в духовном плане на дно. Печальные цифры лишь подтверждают этот факт: процент читающей молодежи упал до 18% и, по прогнозам, будет все уменьшаться.
  • Николай Степанович Гумилев. Жизнь и творчество
    Жизнь и творчество известного русского поэта Николая Степановича Гумилева протекали в непростых исторических и социальных условиях. Будучи представителем литературного течения акмеизма, Гумилев выпустил несколько сборников стихотворений, самые известные из которых "Путь конквистадоров, "Романтическое цветы, "Жемчужина, "Чужое небо, "Колчан, "Костери "Огненный столпвошли в сокровищницу "серебряного века"
  • Рецензия на произведение Шарля Бодлера "Вино и гашиш как средства для расширения человеческой личности"
    Известному французскому поэту Шарлю Бодлеру принадлежит одно из наиболее внятных описаний воздействия гашиша на человеческий организм, которое на долгие годы стало эталоном для всех, кто писал о психотропных продуктах из конопли. Бодлер считал воздействие вина и гашиша интересным, но неприемлемым для творческой личности. В своих статьях он выступает как объективный наблюдатель, не преувеличивая психотропные эффекты гашиша и не впадая в излишнее морализаторство, поэтому и неутешительные выводы, которые он делает из своего опыта, воспринимаются с определенной долей доверия.
  • Осип Эмильевич Мандельштам. Жизнь и творчество
    Особенно интересна и одновременно сложна для восприятия интеллектуальная и философская поэзия акмеиста Осипа Эмильевича Мандельштама. В статье рассмотрены становления поэта, акмеистический период его творчества, сборники "Камень", "Tristia", "Вторая книга", прозаическая книга "Разговор о Данте", московский и воронежский циклы стихов.
  • Рецензия на статью Хосе Ортега–и–Гассета "Адам в раю"
    Статья "Адам в раю" написана в мае–августе 1910 году и включена автором в состав сборника "Люди, творения, вещи" (1916). В этой работе впервые очерчен контур философии Ортеги. Идея Адама в раю, то есть первого человека, вброшенного в мир, является метафорическим образом концепции "радикальной реальности", развернутой в "Размышлениях о "Дон Кихоте". В данном контексте у метафоры были преимущества перед концепцией, поскольку здесь мир представал не как "вещь", а как "сценарий" жизни, которую, согласно Ортеге, необходимо рассматривать как трагедию или драму. (Из комментария к статье "Адам в раю" Хосе Ортега–и–Гассет)